vryadli

Прочитал Губермана. Три злобных непонятки вызрели к утру настолько, что с 6 не мог заснуть.
Kто знaет, объясните мне, почему их триединый источник не есть яркий образец лакейства?!

Непонятка первая: удивительный смех

“Получилось очень убедительно и просто, вот как: "Материя есть объективная реальность, данная нам Богом в ощущении". Говорил ее ученым приятелям как свою - они чуть усмехались; говорил другим, что некогда это сказал Альберт Эйнштейн, - и хохотали во весь голос...” Неужели действительно есть люди, способные хохотать с голос над подобным? Не лишено остроумия, может быть и глубины, но ведь не смешно же! Афоризм, но не анекдот. Если “во весь голос” – литприем – то дешевый же! Если правда, так ведь кроме интеллектуального (ограничу для политкорректности) лакейства еще и актерское мастерство нужно! Что это за ученые приятели такие?

Непонятка вторая: Подзатыльник от Ливанова.

Можно ли считать, что данная конкретная шутка автора в отношении старшего по возрасту ( заслуги при шутках юмора меня не интересуют, но возраст таки да) изобличала лакея достаточно, и можно было с чистой совестью примененить телесное воздействие к дерзкому, зная, что юноша всю жизнь будет гордиться затрещиной барина. Допускаю, что выражение лица литератора в подобных случаях дает дополнительную информацию, но в тексте им ничего такого не сказано.

Непонятка третья: ничтожecтвo Тимошенко.
Старшенькая из трех, естественно.

Не счел бы огромный поэт буквально тот же ответ верхом остроумия, если каким-то чудом !! он был бы дан Абрамовичем на его роскошной яхте в ответ на мои очень вежливые, (но, если кому неясно, столь же на мой взгляд риторически-идиотские) вопросы насчет методов и результатов российского бизнеса, которые я имею в изобилии?
Какими краски пошли бы в ход если бы старший из обитателей купе применил какой-нито аналог ливановского метода?

Ну и вот так воспринамется самобытность, когда:

А чтобы с этим типом выдающихся людей ( kommunyakami -lr)покончить, изложу я свой высокий разговор однажды в лагере с очень бывалым уголовником Одессой. (Я этот разговор уже в роман свой давний вставил, но уж очень он уместен тут, я повторю его с подлинным именем собеседника.)
К Одессе я в барак ходил, чтоб потрепаться, - меня в каждом разговоре поражала небанальность его взглядов на мир. И я ходил, преодолевая страх, который помню до сих пор, будто только что его чувствовал. страх объяснялся тем, что в темноте могли наброситься и крепко потоптать.
Только все равно ходил к Одессе, потому что мне с ним было очень интересно. Лет примерно сорока и безо всякого образования, Одесса был умен каким-то острым, проницательно-безжалостным умом, и говорить с ним было чистым наслаждением, хоть часто я поеживался внутренне. Поскольку, например, с гуманностью (моей - семейной, книжной) суждения его просто никак не соотносились, не было в его душевном словаре такого понятия. ...
И как-то, собеседуя вот так на нарах, я услышал, как один из его верных шестерок обозвал другого жидом. Никак не мог я сделать вид, что не услышал, просто не простил бы себе мгновенную слабинку (а была), да и нельзя такое пропускать, потом труднее будет. Я обернулся и сказал, чтоб фильтровал земляк базар, поскольку я еврей, и кличка эта - оскорбительна для нас. А поворотился - с изумлением смотрел на меня друг Одесса.
- Какой же ты еврей, Мироныч? - сказал он. - Ты что так взвился?
- Может, предъявить тебе, Одесса? - спросил я. - Он у меня всегда с собой, нас так и немцы отличали.
- Я на тебя в бане насмотрелся, - засмеялся Одесса. - Не спеши вынать, Мироныч, пока вставить некуда. И признак этот мне не суй. Ты и по паспорту еврей, я знаю, только ты другой, ты наш, не эти.
- А ну-ка изложи, - попросил я. Такой подход был начисто мне неизвестен, явно речь шла не о том, что я хоть и еврей, но хороший.

И тут услышал удивительную я концепцию. Напрасно не прошла чудовищная та кампания шестидесятых и семидесятых, когда, всюду и сквозь стены проникая, шла оголтелая (по телевизору, по радио и в прессе) борьба со всемирным сионизмом. Совершенно необычно преломилась она в сознании этого очень мудрого и совершенно темного квартирного вора. Уже он смутно про советскую власть понимал многое, но цельную картину наподобие салата намешал. По Одессе выходило, что злокозненность евреев несомненна и что тайный заговор евреев очевиден, только это некие международные еврейские злодеи, миру не видимые. А в империи прогнившей нашей опознать их легко: эти евреи окопались во всех центральных министерствах и в Центральном Комитете Коммунистической партии. А третье место их потаенного кучкования (это Одессе, по всей видимости, личный опыт подсказал) - фотоателье в столицах всеx республик.

Вследствие подрывной деятельности троицы, мне стал неприятен Губерман, а это, в сочетании с совковой толерантностью, очень невкусно.